У "тети" Джун, на попечении которой он оставался, был в доме "взрослый" с кашлем и большим куском глины, из которой он делал лицо; поэтому она почти никогда не заглядывала на пруд к маленькому Джону. Раз, правда, она привела с собой двух других "взрослых". Завидев их, маленький Джон, - который в этот день раскрасил свою голую особу синими и желтыми полосами, воспользовавшись акварельным ящиком отца, и воткнул себе в волосы утиные перья, - залег в засаде между ивами. Как он и думал, они сразу прошли к его вигваму и встали на колени, чтобы заглянуть туда, так что он с диким, душу леденящим воплем почти успел оскальпировать "тетю" Джун и новую "взрослую", прежде чем они его поцеловали. Взрослых звали "тетя" Холли и "дядя" Вэл; у "дяди" Вэла было загорелое лицо, и он прихрамывал и ужасно хохотал, глядя на Джона. Маленькому Джону понравилась "тетя" Холли, которая тоже оказалась сестрой; но они оба уехали в тот же день, и больше он их не видел. За три дня до намеченного приезда его родителей "тетя" Джун тоже уехала - очень поспешно, забрав с собой "взрослого", который кашлял, и его кусок глины. И мадемуазель сказала: "Бедный, он о-очень болен! Запрещаю тебе ходить в его комнату, Джон". Маленький Джон, который редко делал что-нибудь только потому, что это было запрещено, воздержался и не пошел, хотя ему было скучно и одиноко. Дело в том, что дни пруда миновали, и он до краев души был полон беспокойства и желания чего-то - не дерева, не ружья, - чего-то мягкого. Эти два последних дня показались ему месяцами, несмотря на "Выброшенных морем", где он прочел про старуху Ли и ее страшный костер. За эти два дня он раз сто прошел вверх и вниз по лестнице и часто из детской пробирался в комнату матери, все разглядывал, ничего не трогая, потом проходил в ванную комнату и, стоя на одной ноге около ванны, шептал заклинания, таинственно, как Слингсби: