— Сердар-ага, вдали какой-то всадник ведет перед собой человека. Всадник или туркмен, или узбек, пеший — русский. Я их рассмотрел в бинокль,

— Ты об этом сказал нукерам?

— Нет, вот только вам говорю.

— Если не сказал, и теперь не говори, — произнес Мукым сердар и сунул ему что-то в руку. Благодарно улыбаясь, нукер вышел наружу.

Мукым сердар некоторое время постоял перед очагом, затем спрятал в коробку инструменты.

Нукеры ждали на террасе. Через некоторое время Мукым сердар снова позвал их к себе. Они были удивлены, увидев, что Мукым сердар полностью сменил одежду. Зеленая рубашка и белый тюрбан придавали ему какой-то таинственный вид. Ослепительно белый головной убор и сверкающая рубаха делали, казалось, его лицо значительным и внушающим почтение.

Нукеры на некоторое время забыли о беде, свалившейся на головы Мукым сердара и его сына. Даже Соег-мурад, попавший в зажим стальной цепи, округлив глаза, обращал все внимание на отца и забыл о боли.

Мукым сердар, взяв сына за руку, подвел к постели, расположенной у очага, и уложил его.

Затем встал у ног сына, сложил обе руки на груди, прочел длинную напутственную молитву мальчику, и у стоящих вокруг глаза наполнились слезами.

Закончив молитву, Мукым сердар открыл глаза и пристально посмотрел на лежащего на спине сына, затем поднял правую руку.

— Слушайте, люди. Мир очень спокоен. В теле нет боли, в сердце — печали. Все стремится к покою. Даже солнце, уставшее гулять по всему небосклону, теперь положило голову на подушку, и палевые облака опьянели, и птицы уснули в мягких гнездах, даже соломин ки, положив головы друг на друга, уснули. Сынок, ты тоже устал. Усни, сынок.