Многие рабочие вышли бы из профсоюза, а этого только и ждут конкуренты - вокруг полно профсоюзов, жаждущих расширить свои ряды. Маллиган, заключил он, проявил полную некомпетентность и не сумел справиться с относительно небольшим отделением профсоюза. Маллиган, в своем поношенном костюме, с землистым лицом, выглядел еще более подавленным, чем обычно, и на вопросы отвечал невразумительно и путано. Потом сослался на болезнь.

- Вы хотите сказать, что легли в постель, пытаясь уйти от ответственности.

- Нет, я был болен. Спросите у Тонмана.

- Это очень сомнительно. Боюсь, среди членов комитета в вашу болезнь никто не верит.

Маллиган огляделся. На бесстрастных лицах читалось неверие.

- Когда я зашел к нему, он выглядел очень плохо, - поддержал Маллигана верный Тонман.

- Потому что у него душа ушла в пятки от страха. И это самое худшее. Сначала он подводит исполнительный комитет. А потом у него не хватает смелости отвечать за свои действия. Во всей этой нелепейшей истории самое неправдоподобное - болезнь Маллигана.

После этих слов Маллиган уже не раскрывал рта. Но вот обсуждение кончилось, и у Маллигана спросили, хочет ли он что-нибудь сказать, прежде чем его попросят выйти. Он несколько раз глотнул, окинул беспомощным взглядом непривычно импозантные апартаменты: длинный полированный стол с пепельницами и блокнотами, портрет последнего президента профсоюза на стене напротив, ковер во всю комнату, довершавший картину изысканности и некрикливой роскоши. Потом заговорил:

- Я знаю, что наломал дров. Не скажу, что я в ладах с пером и бумагой, что мастер писать отчеты. Да и дипломат из меня не бог весть какой.

Тут кто-то очень громко сказал: "Вот-вот!" - и заскрипел стулом.

- Все это я знаю не хуже вас. В старые времена от меня было больше пользы. Тогда приходилось иметь дело с полицией, со штрейкбрехерами. И такая работа была нам с Тонманом по плечу. В профсоюзе состояло мало народу, а сам профсоюз помещался в комнате над портовым баром.