С трудом удавалось сводить концы с концами. Тонман и я часто сидели без зарплаты. Мы часто платили пособие бастующим и выходили на улицу вместе с ними, а сами не знали, удастся ли сегодня перекусить, нормально выспаться. Но мы умели сплотить докеров, я умел объяснить нанимателю, чего мы хотим, за что будем стоять до конца, пока нам не уступят. Похоже, больше мне нечего сказать. Теперь времена другие. Двадцать лет назад не было ни рабочих судов, ни согласительных комиссий. И еще скажу: наши работяги тоже другие. Они из того же теста, что и я с Тонманом. Им по душе старые методы. И не понимают они никаких договоров. Да в старые времена договоров почти и не было. Похоже, они так и живут в том, старом мире. И мне их не изменить, а уж вам - и подавно, это факт. Я знаю, сейчас они готовы меня разорвать на куски, но все равно скажу - они ребята хорошие. Лучше не бывает. Потому что они хотят, чтобы все было по совести. Больше мне нечего сказать.

По пути домой Тонман заверил Маллигана, что тот говорил очень красноречиво.

- Да что толку, - сказал Маллиган.

- Ты себя недооцениваешь, - постарался утешить его Тонман. - Ты здорово говорил. Наверняка ты их убедил.

- Дожидайся, - возразил Маллиган. - Из стеклянного глаза слезу не выжмешь.

Профсоюз принял решение на три месяца отстранить Маллигана от работы, и на том дело бы и кончилось, если бы не Тонман: такая несправедливость поразила его в самое сердце. Все воскресенье он предавался мрачным размышлениям. А в понедельник вечером его снова занесло в одно из заведений, откуда его в последнее время выкурили укладчики. Он в одиночестве тянул виски, вынашивая смутное желание взять да и вытолкать всех отсюда, - это будет месть. Поначалу косые взгляды укладчиков только укрепляли это желание. Но спиртное подействовало совершенно неожиданно его охватила тоска. Молчаливый, задумчивый, он одиноко стоял у стойки и поглощал виски в огромных количествах, кал вдруг, к общему удивлению, по его мясистым щекам прокатились две слезы.