Моряки-беоты подняли на борт ящики со съестными припасами. Майанцы оказались очень внимательными, и мы увозили с собой больше продовольствия и воды, чем это было нужно для короткого рейса до Таити. Мартен нарочно говорил только о мелочах; он хотел, чтобы сцена отъезда была словно какая-нибудь глава из его книги. В момент расставания он сказал: "Прощайте и... не забудьте написать мне, как кончилась история".

Мы медленно отплыли, наши паруса надулись, мы обогнули мыс, на краю которого, среди красных скал, находилась могила бедного Ручко. А с другой стороны, среди пальмовых деревьев, белел дом с балконами в цветах: то была больница, где Снэйк вызывал в памяти слишком реальное лицо Анны.

Солнце садилось в багряно-золотом небе; море слабо выбилось, точно зеркальная поверхность озера, маленькие лиловатые облака побледнели и растаяли. Над нами задрожали первые звезды. Сидя на палубе, мы с Анной долго говорили об эстетах. Теперь, когда благодаря разделяющему нас морю эстеты уже отодвинулись в прошлое, при мысли о них у нас возникало какое-то сладостное ощущение странного величия.

- Да, - сказал я, - они освободились от оков материи, и это в сущности то, к чему направлены усилия человечества; другие народы стараются победить вещественное магией, религией, наукой; эстеты избрали более короткий путь... Они нас перегнали.

- Верно, - согласилась Анна, - но... я спрашиваю себя: освободились ли они или лишь хотят верить, что это так? Да и счастливы ли они?

- Смотря кто... Думаю, что Ручко был счастлив.

- Да, Ручко был счастлив, потому что он верил... А между тем... этот дневник... Мне кажется, что истинно счастливый человек не ощущал бы потребности жить таким образом дважды... Если хотите, можно сказать, что Ручко был несчастный человек, который сумел уйти от своего несчастья.