— Образованные! Пока учится и голодует, так такой чувствительный, по политике шибает, а выучился-хлоп! — он уже следователь, а там судья. Политику по боку, закон в зубы и душит, фамилии не спрашивает. Окрутит тебя, в могилу положит-не ворошись. Вот тебе и образованные.

Кузька и Лотошник учат Узколоба без шума ходить и бегать в кандалах и показывают, как легче сбить их с ног.

— Ладные браслеты, деляга носил их до тебя.

Кривой глядит на Узколоба, зябко проводит рукой по ноге и мотает головой:

— Вот вить. Был парень, а стало вон что. Вроде беглая собака с привязью.

— Э-э, не говори! — машет рукою Клочков. — До безвозможности мордуют.

Узколоб, лязгая кандалами, шагает к двери, стучит в нее и яростно кричит надзирателю:

— Как чего?! Сам не догадаешься! Не обедал я!..

В его брани еще нет переливов, ноги его смешно раскорячены, но многим ясно: он привыкнет к кандалам и будет дерзким, отчаянным. Лотошник с. любопытством вглядывается в него и пугает:

— Ты не очень-то кричи, а то в карцер говеть сведут.

Узколоб багровеет и бранит тех, кто строил карцер, кто его сторожит, кто верит в его силу, кто его боится.

Кузька одобрительно хлопает его по плечу:

— Правда, чорт их бери! Молодец!

Х

Тело Кривого ноет, пустая глазница дергается, будто глаз только вчера выбили. И все чаще суд представляется страшным чудовищем; стоит оно за грязными оврагами, среди домов, к нему подводят людей, оно захватывает п каменную пасть воров, честных, убийц, оклеветанных, перемалывает их, выбрасывает из себя и хрипит каждому вслед:

— Три года арестантских рот! Двадцать лет каторги!

Пять лет каторги!

Кривой в сотый раз вынимает из кармана обвинительный акт, водит глазом по камере и идет к Узколобу: