Все вскакивают и зовут Кузьку:

— Иди, ты скорей узнаешь.

— Эх, все труса празднуете!

Кузька взбирается на плечи, глядит на шагающую по дороге партию арестантов и качает головой:

— Не ладно что-то: носы повесили.

— Марш с окон! — от ворот кричит надзиратель.

— Лай, лай, в сторожа возьму, — лениво отзывается Кузька.

Скрипит калитка. Партия входит во двор, и из окон несется:

— Ну, как?

— Ванька, что?

— Полтора рот.

— Узколоб?

— Пять каторги.

— А бабы?

— По году тюрьмы.

— Святой, эй?

— Два с половиной арестантских рот.

— Спускай! — командует Кузька. — Никого не оправдали. По закону, значит. Ну, я хоть крал, а Клочков, Узколоб, Бурмистров? Чтоб им провалиться с законом вместе!

Арестанты подавленно разбирают пахнущий кашей кипяток. Похрустывает сахар, из чайников в чашки журчат бурые струйки. В нижнем этаже раздается удар молотка по наковальне. Арестанты настораживаются.

— Заковывают тех, кто каторгу получил, и нашего Узколоба.

Звенья кандалов дребезжат на наковальне. Лязг цепей с лестницы врывается в коридор и все ближе, ближе. Гремит дверь, входят Клочков и закованный Узколоб.

— С подарками к вам.

Узколоб улыбается и будто спрашивает: «Ну, хорош я?»

— А подкандальники и ремни где? — спрашивают его.

— Не дали, завтра, говорят.

— Эх, ты, а еще каторжник! А ты, святой, что?

— Да что, — разводит руками Клочков, — и меня господа к делу определили.

— Значит, чорт большую силу имеет?

— Тут ему самое разгулянье.

Клочков вздыхает.

— Пойдем чай пить, — берет его под-руку Кривой. — Не милуют нас. Пей, на вот бублик.

— Спасибо. Прямо самого себя жалко стало. Я им правду говорю, и они видят же, понимают, а сами в эту самую арестантскую роту. Это меня-то, старика, а? Образованные…