Эхо зудом напоминает Кривому о кражах, о погонях, о мужичьих расправах. Он мотает головой и плетется в угол камеры. Там сухой, чахоточный грек сдает карты.

За его руками следит белобрысый парень.

— Полтина, даму.

— В лоб, еще?

— Десятку, пятак очко.

— Рази-два, рази-два… еще?

— Рубель, восьмуху.

— Рази-два… моя… на что йдошь?

— Башмаки в три целковых.

Глаза грека мерцают, сухие пальцы шевелятся, как свечки. Белобрысый проигрывает ему башмаки, рубаху и пачку чаю. Голос и руки его дрожат, со лба катится пот.

«Сбрендил парень», — думает Кривой и озирается. Людей в камере много, а поговорить не с кем: одни попали в тюрьму случайно, другие и воровали, и грабили, и убивали, а нет в них ума, — умеют только в карты играть, потешаться друг над другом да вспоминать, как пьянствовали и гуляли с бабами.

Кривой идет к уткнувшемуся в книгу лысому Клочкову и бормочет:

— Что-то у мине, Егорыч, на душе не того…

Клочков отрывается от книги и говорит:

— Сказывается, брат.

— Что сказывается?

— А то, что крал ты, обижал людей.

— Поехал! — раздражается Кривой. — А скажи ты мине к примеру, у кого я крал, кого обижал? Чего ты мине голову грызешь, как дураку?

— Да ты стой. Коней уводил ты у богатых.

— А тебе жалко их?

— Не жалко. А продавал ты коней кому? Ага, вот и сидят безвинные, как я. Приводит мужик коня. «Купи», — говорит. Я и купил, а кабы знатье, что краденый, да бог с ним! Вот и взяли меня, ославили. Не обида это?

— Удивительно мине, — бьет себя по колену Кривой, — чего ты мелешь? Я коней разве продавал? Продать, думаешь, легко? На это голова нужна. Я только украдь, а уж там ее, голубушку, и выкрасят, и бумагу на нее добудут, а ты: «Продавал, обижал». Мое дело особое. И не про это я говорю. Душа у мине не на месте, а ты все свое…