Клочков закладывает в книгу палец и горячится:
— Ас чего она не на месте? Ты думаешь, украл, убеги вся- тут? Погоди. Сделал ты неправильность, вот она в душе и гнет свою линию. Пасека у тебя, сад, дом, веялка.
Этого без худа не нажить. Богачей не любишь, а сам беднее? Вот, и не спорь: ты уже старый, тоска заберет, помутнение найдет…
— Во-о, помутнение, старый, — разводит руками Кривой. — Как пятьдесят годов с хвостиком, так и старый уже?
Раньше не по стольку жили. Тебе что? Сиди да читай.
А как я не обучен? Да и чего читать? Я и без чтения знаю.
Я, может, в тыщу разов правильнее другого, даром, что темный. Мине б из тюрьмы выйти, а там твое помутнение и не подступится…
— Подступится, раз спорченный.
— Ты только без порчи. Знаем мы вас: в книжку дуду-бу-бу, а подвернется краденая коняка, так давай, давай: рады дешевке.
II
Под вечер Кривого обжигает шопот соседей о чудесной арестантской молитве. Шепчутся о- ней коренастый парень, по прозвищу Обрубок, и длинный, убивший жену, мужик, которого в камере зовут Узколобом. От их шопота Кривого обмахивает запахом дома, свежеиспеченного хлеба, и он оживляется.
— А кто такую молитву знает? Рябой Кузька? Мм, чудно-о!
Кривой сдвигает брови: нет, не может Кузька знать дельной, помогающей арестанту, молитвы. Куда ему?
Он до пены на губах ненавидит конокрадов, всех задирает, у новичков отбирает последнюю копейку.
— Что-то мине не это. Вы вправду?
— А ну да! Давай возьмем, на троих дешевше выйдет. А?
— Неохота на пушку итти.
— На пушку? Ну, как хочешь, а мы возьмем. Кузька, иди сюда!
У изрытого оспой Кузьки вдоль щеки сизеет шрам.
Он идет так, будто собирается ударить кого-то и, не дослушав Обрубка, скупо соглашается:
— Можно…Сколько дашь?