— Кругом арш! — командует надзиратель.

Арестанты оборачиваются и идут по кругу в другую сторону.

— О-о, гляди, гляди!

На холме появляется баба в розовой юбке и в голубом платке. Она из-под руки вглядывается в арестантов, срывает с головы платок и по-деревенски плачет.

— Эге, птица голосистая!..

— Чья это?

— Моя, — угрюмо говорит Обрубок.

— Покажи ей кулак: чего она распелась тут?

Обрубок машет жене рукой и свирепо шипит:

— Иди, иди отсюда!

Баба плачет громче и то скрывается за стеной, то выплывает из-за нее. Ветер треплет ее платок и доносит слова:

— Де-эточки-и малы-е-еэ…

— Э-э, чорт!

Кузьке тошно: однажды сестра вот так же причитала над ним. Он вспоминает родную хату, огород, грозит жене Обрубка кулаком и кричит:

— Замолчи, холерра!!

— Цыц, а то в карцер!

— А чего она ревет?

В дверях появляются начальник тюрьмы и старший надзиратель.

— Кто кричал? Ага, в карцер!

— За что?

— За то, что кричал.

— А ей можно? — указывает Кузька на бабу. — Воет, хоть картину с нее пиши.

— Ты разговаривать? В карцер!

Надзиратели волокут Кузьку в тюрьму, и вскоре из окна полуподвала вырывается гул шагов, брань, треск захлопываемой двери и крик:

— Остынь!

— Ладно, остыну! — из карцера кричит Кузька и ухарски запевает:

Двор широкий, нету кочек,

Зато много одиночек!…

Январь-февраль-март-апрель,

Январь-февраль-март-апрель…

Надзиратель выносит лесенку, взбирается по ней к окну карцера и запирает его на толстую железную заслонку:

— Пой, хоть лопни!

Нету счастья, много горя,

Конвой ходит в коридоре…

— Эх, отведет Кузька душу! — с завистью говорит Лотошник. — В камере не распоешься, а в карцере можно.