На соборе часы били,
Нас в окружный выводили…
А баба все причитает и взмахивает руками. Платок ее то касается земли, то взлетает. Обрубок глядит в землю.
Присудили не надолго
Разольется пять раз Волга…
Лотошник хочет подхватить припев, но грек дергает его за рубаху и молит:
— Ны пой, Васа: карцур заберут, а меня таска, со таска. Как одын камара останусь?
— Попеть хочется, — оправдывается- Лотошник.
— Таска меня…
— Ну, не буду, не буду. Экий ты…
— Кончай прогулку!
Обрубок косится на плачущую жену. Арестанты гуськом скрываются за дверью и уносят в камеру хриплый плач и веселый припев Кузьки:
Январь-февраль-март-апрель,
Январь-февраль-март-апрель…
IV
Молнии золотом оплескивают тюрьму. В камере нечем дышать, а грек лежит под суконным, бушлатом, стучит зубами и бормочет:
— Бура, гароза, гароза йдот.
С воли доносится скрип тяжело нагруженной телеги.
— Хлеб с поля везут, — мечтательно бормочет Кривой.
— Молчи ты о своем поле!
— В такую пору на лошадей ходить хорошо, — говорит конокрад Усов. — Сядешь при лужке, в лесочек, рявкнет гроза, снимаешь с лошади путы, садишься на нее, на голубушку, и гонишь. Не догонят.
— То-то тебе ногу выкрутили. В грозу все воровал?
В окна врывается ветер, кружится по коридору и гудит в отдушниках. В нижнем этаже с дребезгом захлопывается окно. Вспыхивает молпия, грохочет гром, по крыше барабанят относимые ветром капли дождя. Арестанты забываются, а грек ловит ртом воздух, ерзает головой по подушке, вскидывает к сверкающим молниям руки и в отчаянии хрипит окну, грозе и богу:
— Бей, убивай, не надо болшь… Ну, бей! А-а-а… Бей, проклятий! Не хочу…