Старый граф, сохраняя свое веселое настроение, повторил друзьям, что он очень рад случаю, приведшему их к нему, и друзья не замедлили отдаться тому чудесному настроению, в каком были накануне. Священник также оказался человеком добродушным и жизнерадостным, и поэтому разговор между этими четырьмя лицами полился живо и свободно. Хирург принадлежал к числу лиц, которые легче смеются, чем смешат сами. Не говоря сам почти ничего, он зато смеялся всякому смешному слову собеседников, причем, когда смех его очень разбирал, наклонялся самым носом в тарелку и извинялся, что смеется за графским столом. Зато граф Франц сохранял мрачную важность, не меняя выражения лица, и только изредка пропускал сквозь зубы отдельные незначащие слова. Графиня Амалия, по-видимому, совсем не принимала участия в том, что происходило за столом; не обращала никакого внимания на разговор окружающих, как будто он велся на незнакомом ей языке, и со своей стороны не произносила ни единого словечка. Виллибальд, сидевший возле графини, обладал необыкновенным талантом заставлять говорить или, по крайней мере, слушать молчаливых дам. Он хотел и теперь пустить в ход этот талант, и время от времени обращался к графине, стараясь затронуть то ту, то другую струну, на какие обыкновенно отзываются женщины. Но все было напрасно. Графиня смотрела на него большими прекрасными, но точно мертвыми глазами, не удостаивая его ни единым словом, и опять, отворачиваясь от собеседника, устремляла свой взор в пустое пространство. Виллибальду казалось, что на лице Гартмана было написано: "Глупец, оставь в покое эту гордую дурочку: между нами и ею нет ничего общего". Наконец предложили тост за здоровье императорского дома, и графиня, до того не пившая ни единой капли вина, не могла на этот раз не приподнять своего стакана и не чокнуться с своим соседом.