- Вот потому-то он там и сшивается и целый день надраивает медяшку, сказал боцман. - Он знает, что Джорджу там появляться не положено.

- Да похоже, что и неохота, - сказал я.

- Вот именно, - сказал Монктон. - Джордж не побоится хоть на капитанский мостик подняться, попросить у старика сигарету. За доллар.

- А за-ради любопытства - нет, - сказал боцман.

- По-твоему, тут одно любопытство? - спросил Монктон. - Любопытство, и больше ничего?

- Само собой, - сказал боцман. - А что же еще.

- Монктон прав, - сказал я. - Самая трудная минута в браке - наутро после того, как твоя жена не ночевала дома.

- А, по-моему, самая легкая, - сказал боцман. - Теперь Джордж может его бросить.

- Думаешь, бросит? - спросил Монктон.

Мы стояли там пять дней. Карл все драил медь в салоне. Стюард гнал его на палубу, а сам уходил; когда он возвращался, Карл возился у левого борта, и стюард отсылал его на правый, под которым далеко внизу лежала пристань, полная итальянских мальчишек в ярких, грязных трикотажных рубашках и продавцов порнографических открыток. Но Карл там долго не выдерживал, и потом мы снова видели его внизу, в душном полумраке, он тихо сидел, одетый в свою белую куртку, и дожидался, когда пора будет сервировать ужин. Обычно он в это время штопал носки.

Джордж до сих пор не разговаривал с ним; для него Карла точно и не было на борту, а пространство, которое занимало в воздухе его тело, как будто и было воздухом, пустым пространством. Теперь Джордж отлучался с корабля каждый день, приходил часа в четыре утра, чуть под мухой, тряс всех подряд, кроме Карла, и, завалившись на койку, громко и грязно описывал женщин - все время разных, - с которыми провел время. Насколько мы знали, почти до самого Гибралтара они даже ни разу не взглянули друг на друга.