Да про что ты толкуешь!" - "Я не про деньги, - говорит. Я про..." - "Это да, - говорю. - Ежели б ты думал еще с ней встречаться, хотел, чтоб она стала твоей подружкой, тогда надо дарить подарки. Привезти в следующий рейс какую-нибудь тряпку или там еще что; для них не очень важно, что им привезут, для этих иностранок, они ж всю жизнь возжаются с итальяшками, а у итальяшек воздушный шар надуть не хватит силенок, так что для них не то важно, что ты им привезешь. Только ты же не хочешь с ней снова встречаться, верно?" - "Нет, - говорит. - Нет, - говорит. - Нет". - И вид у него такой, будто он примеривается, как бы ему спрыгнуть с корабля и кинуться вплавь и подождать нас у Гаттераса. "Так что, - говорю, - нечего тебе голову ломать". Потом иду, завожу граммофон, чтоб его развеселить, потому как, видит Бог, не он первый, не он последний, и не он это выдумал. Только на другой вечер, стоим мы у поручней на корме, он тогда первый раз глянул назад, и мы смотрели, как вода светится у лага, а он и говорит: "Может, из-за меня она попала в беду". - "То есть как из-за тебя? спрашиваю. - И в какую беду? С полицией? А ты разве не спросил у нее билет?" Хотя черта с два ей нужен билет, раз уж у нее полная пасть золота. Она и на поезде может без билета, с такой-то мордой; кто в чулок кладет, а у нее во рту банк.

"Какой билет?" - спрашивает. Растолковал я ему. Сперва мне было померещилось, будто он ревет, а потом вижу - он просто удерживается, чтоб его не вывернуло. Тут я смекнул, в чем загвоздка. Вспомнил свой первый раз, я тогда тоже здорово удивился. "А, - говорю, - ты насчет запаха. Это ерунда, - говорю, - из-за этого ты не расстраивайся. Ничего тут страшного нет, просто ихний национальный итальянский дух".

А потом мы решили, что вот теперь-то он и вправду заболел. Целыми днями он работал, не покладая рук, спать ложился, когда остальные уже храпели, а ночью вставал и снова выходил на палубу, и я выходил вслед за ним и видел, что он неподвижно сидит на брашпиле.