Грабитель между тем отъехал прочь, не ускакал, а именно отъехал, не далее одного питейного заведения в Кенсингтоне, в кухне которого он появился, восседая в седле en cavalier {Лихо (франц.).}, и при этом, разумеется, нисколько не напоминая chevalier de la triste figure {Рыцаря печального образа (франц.).} - того офранцуженного Флорианом Дон-Кихота, который смотрит на нас с титульной страницы, - наоборот он весело смеялся и был в отменнейшем расположении духа, в то время как на голове у него красовалось целых две шляпы, из коих верхняя, принадлежавшая старому джентльмену, была обвязана крепом, что, возможно, придавало нашему весельчаку некоторое сходство с Листоном, оплакивающим преждевременную кончину Салли Стоке. Добавим к этому, что Гордон носил белый плащ и красный сюртук; и как только рука могла подняться, чтобы казнить такого молодца?

Известны тысячи случаев, и все они засвидетельствованы заслуживающими доверия очевидцами (иначе кто поверил бы, что такое возможно?), когда один-единственный всадник останавливал карету, полную пассажиров, которые покорно вручали ему свое имущество. Заметим к слову, что малодушие последних нельзя оправдать даже неожиданностью нападения, ибо в ту пору не существовало человека, который, отправляясь в путь, не предугадывал бы вероятности, - да что там! - даже неизбежности подобной встречи на дороге. Линкольнширский скотовод прежде, чем запечатлеть прощальный поцелуй на упитанной мордашке своего отпрыска, составлял завещание, почитая это необходимой мерой предосторожности для человека, едущего в Лондон. Причем разбой и поношение от какого-нибудь одиночки грабителя терпели не одни только купцы и горожане, но нередко даже знатные господа, путешествующие под охраной вооруженных слуг.