Маркграф и в самом деле изменился.

- Клянусь святым Буго, - шепнул Людвиг графине, - супруг ваш угрюм, словно медведь, раненный в голову.

Закапавшие в тарелку слезы были единственным ее ответом. Суп, палтус и телячью ножку - все это, заметил сэр Людвиг, маркграф отстранил, не отведав.

- Кравчий нальет тебе вина, Гомбург, - хмуро сказал маркграф с нижнего конца стола. Так ли он угощал его, бывало! Какая перемена!

Но когда кравчий во исполнение хозяйского приказа принялся разливать по кубкам пенную влагу и подошел к Отто (который потянулся к нему со всем пылом юности), гнев маркграфа не имел границ. Он набросился на сына; он опрокинул чашу с вином на безупречный его жилет; и, отвесив ему три или четыре удара, которые сшибли бы с ног и буйвола, но лишь заставили вспыхнуть нашего отрока, маркграф взревел:

- Как? Пить вино? Угощаться? Да кто, ч-т побери, тебе это позволил? - И на нежные щеки юноши вновь посыпались страшные удары.

- Людвиг! Людвиг! - взвизгнула маркграфиня.

- Уймитесь, мадам, - взревел князь. - Клянусь святым Буффо, или уж отец не смеет поколотить свое родное дитя? Свое родное дитя! - повторил маркграф с криком, почти со стоном несказанной боли. - Ах! Что я говорю!

Сэр Людвиг глядел на него пораженный; сэр Готфрид (по правую руку от маркграфа) зловеще улыбался; юный Отто был так взволнован происшедшим, что на лице у него не было написано иных чувств, кроме полного смятения; однако бедная маркграфиня отворотила лицо и покраснела, почти как рак, соседствовавший с палтусом у нее на тарелке.

В те суровые времена, как мы знаем, подобные ссоры средь славных рыцарей были отнюдь не редки; и Людвиг, частый свидетель тому, как маркграф запускал бараньей ногой в оплошавшего челядинца либо низвергал содержимое соусницы на маркграфиню, счел, что это не более как обычная вспышка его достойного, но не в меру буйного друга, и положил за благо переменить беседу.