Не знаю почему, в этом равномерном движении скул под ушами, которое я замечал только у него одного, я почему-то находил чрезвычайно много выраженья. Белая, как лунь, голова, нафабренные черные усы и загорелое морщинистое лицо придавали ему на первый взгляд выражение строгое и суровое; но, вглядевшись ближе в его большие, круглые глаза, особенно, когда они улыбались (губами он никогда не смеялся), что-то необыкновенно кроткое, почти детское, вдруг поражало вас.

IV.

- Эх-ма! трубку забыл. Вот горе-то, братцы мои! - повторил Веленчук. - А ты бы сихарки курил, милый человек! - заговорил Чикин, скривив рот и подмигивая. - Я так всё сихарки дома курю, она слаще! Разумеется, все покатились со смеху. - То-то, трубку забыл, - перебил Максимов, не обращая внимания на общий хохот и начальнически-гордо выбивая трубку о ладонь левой руки. - Ты где там пропадал? а, Веленчук? Веленчук полуоборотился к нему, поднял было руку к шапке, но потом опустил ее. - Видно, со вчерашнего не проспался, что уж стоя засыпаешь. За это вашему брату спасибо не говорят. - Разорви меня на сем месте, Федор Максимыч, коли у меня капля во рту была; а я и сам не знаю, что со мной сделалось, - отвечал Веленчук. - С какой радости напился! - проворчал он. - То-то; а из-за вашего брата ответствуешь перед начальством своим, а вы этак продолжаете - вовсе безобразно, - заключил красноречивый Максимов уже более спокойным тоном. - Ведь вот чудо-то, братцы мои, - продолжал Веленчук после минутного молчания, почесывая в затылке и не обращаясь ни к кому в особенности: - право, чудо, братцы мои! Шестнадцать лет служу - такого со мной не бывало. Как сказали к расчету строиться, я собрался как следует - ничего не было, да вдруг у парке как она схватит меня... схватила, схватила, повалила меня наземь, да и всё... И как заснул, сам не слыхал, братцы мои! Должно, она самая спячка и есть, - заключил он.