Она подошла к столу, но пока не садилась.

— И правда, угорь. Ой, как здорово хлеб пахнет! Как всегда, мамой испечен?

— Мама давно в могиле. Теперь хлеб печет сестра.

— А пахнет так же хорошо.

Она взяла ломоть хлеба, приложила его к губам, ее ноздри вздрагивали. Она была красивее, чем годы назад.

— Налью тебе вина, Лийна?

— Естественно. Почему ты налил так мало? Полный бокал!

Она жадно выпила бокал почти до дна.

— Не смотри на меня так. Я не пьяница.

— Я так на тебя смотрю потому, что ты красивая женщина.

— Ах… дай мне теперь угря. Я, кажется, за все эти годы и не ела угря.

— Пятнадцать лет.

— Сам ловил? Очень хороший угорь. Я спросила: сам ловил?

— А как же, сам.

Я рассказал ей, как вместе с другом детства Яко ловил этих угрей. Как мы тускло-золотым августовским вечером гребли к дальнему островку с надеждой в тамошней заводи с песчаным дном поймать вместе с угрями и больших язей. Как поздно вечером, уже лежа на водорослях, излучающих летнее тепло, мы не могли уснуть, вспоминая давнишние рыбалки и ушедших больших рыб, глядя на сверкающие в высоте звезды, слушая мягкий шепот дальнего Ряймераху… Как мы ночью проснулись не от шепота, а от шума, как в нарастающем шторме бросились к лодке, которую волна уже била о камни. Как много было рыбы, ведь нарастающий шторм расшевелил воду и по-тревожил угрей и язей. Как внезапно сломалось одно весло, но предусмотрительный Яко захватил запасные весла. Как мы часа два, потные и усталые, с пылающими от мозолей ладонями, гребли к дому и прибыли в свою бухту как раз до начала первого большого августовского шторма.

Лийна слушала меня, глотая куски угря, кусая хлеб, запивая вином. Когда я закончил, Лийна сказала:

— Я и не знала, что ты такой мужественный мужчина.

И было ясно, что она не поверила в мои байки. Я налил ей еще вина. Я сказал:

— А теперь ты расскажи, как ты живешь.