В автобусе было немного пассажиров. Августовский день казался теплым и солнечным, народ, видно, еще на пляжах наслаждается летом. Просмотрев газеты, я расстелил одну из них на коленях, вынул из кармана куртки сушеную рыбу и начал обрабатывать ее перочинным ножом. Правда, слово «обрабатывать» в этом контексте немного страшновато, но я не нахожу лучшего. Я отрезал ножом рыбью голову, хвост и малюсенький спинной плавник, а затем стал осторожно снимать тонкую кожицу. Салака была пересохшая, кожа не снималась, но я резал рыбу на тоненькие пластинки и совал их в рот. Во рту рыба таяла, язык разбудил свою память, я закрыл глаза и только время от времени шевелил мышцами щек да глотал слюну. Необыкновенно блаженное чувство. Это блаженство лишь на миг нарушила молодая женщина, которая демонстративно вскочила с сиденья впереди меня и села куда-то подальше. Я подумал: наверное, солнце начало светить ей прямо в глаза. Но на следующей остановке услышал, как она кому-то объясняла:

— …мерзко завоняло рыбой.

Я решил, что дело, должно быть, в супераллергии. Высохшая под крышей на сухом ветру салака никогда не воняет. У нее есть запах. У вяленой рыбы очень слабый запах тюленьего жира. А никак не вонь. Я ведь мог бы поговорить с молодой женщиной на эту тему, но у меня по-прежнему на языке были ломтики рыбы, и я не в силах был прервать свое блаженство.

На моей остановке ко мне подошел подвыпивший молокосос и довольно резко попросил:

— Папаша, дай закурить.

— Нету.

Он какое-то время сверлил меня покрасневшими глазками.

— А водка есть?

Я мотнул головой.

— А что у тебя вообще есть?

У меня во рту была салака, я не смог ответить, как положено, и повернулся к нему спиной.