Хозяйке всегда требовалось время, чтобы переварить его реплики. Растянув губы в улыбку, она пыталась заглянуть в темное нутро этого получеловека, полуживотного плюс на две трети джентльмена (сумма не поддавалась вычислению), который, распустив брюхо, стоял с противоположной стороны стола из красного дерева. В ее голосе послышалось теплое дружелюбие - она уже начала втираться в его жизнь.

- Герр Сэм, вы слишком много размышляете.

- В настоящий момент я размышляю о том, почему вы не ложитесь со мной в поcтель. В вашем возрасте это уже отклонение.

- Герр Сэм, а чем вы занимаетесь, когда по три дня не выходите из своих комнат.

- Я думаю.

- О чем же вы думаете.

- А как вы думаете.

- Думаю, что это у вас заскоки.

- Продолжайте, пожалуйста, Гневная Агнесса.

- Почему вы живете в Вене.

- Чтобы, когда придет время покончить с собой, я бы мог без зазрения совести завещать жителям Вены прибрать мои останки.

- Как вам не стыдно.

- Но это сделает им честь на века. Венцы ведь не то что швейцарцы.

- Хоть я и не имею привычки говорить Gesundheit, но для вас сделаю исключение: Gesundheit, герр С., это вы верно подметили, что мы - не швейцарцы.

Эти взаимные выпады отвлекали от неурядиц в собственном внутреннем хозяйстве. И от странных пульсаций где-то в паху, которые по ночам уносили в мир грез, таких же безнадежных, как и попытки ухватить Агнессу за зад, который заносило на поворотах во время гонок вокруг стола. А потом - минуты, полные отчаяния. Остался ни с чем - она ускользнула на свою половину. Он сидел, сложив веснушчатые руки; перед глазами стоял великолепный десерт. Откуда-то из-за горизонта долетал шепот: "Эй. Когда же ты наконец исцелишься, исцелишься, исцелишься". Тогда медленно к окну послушать протяжный и печальный звон колокола собора Св. Стефана и посмотреть, пробилось ли солнце. Почему-то очень захотелось отплыть в старость на океанском лайнере, забитом золотыми слитками.