Все дело в том, что имя ему вообще было ни к чему. Никого оно не интересовало -- точно так же, думал Байрон, как никого (по крайней мере, из тех, кто носит брюки) не интересовало, откуда он прибыл, куда он отбудет и надолго ли здесь задержится. Ибо откуда бы он ни прибыл, где бы ни обретался раньше, всякому было ясно, что живет он на подножном корму, как пешая саранча. И занимается этим, казалось, так давно, что весь раструсился, высыпался, и ничего от него не осталось, кроме прозрачной легковесной оболочки, мотающейся бесцельно и бездумно по воле ветра.

Впрочем, он и работал -- на свой манер. Его не хватало даже на то, думал Байрон, чтобы как следует, по-хитрому отлынивать. Желать этого хотя бы, -- потому что искусство увиливать от дела дается лишь человеку недюжинному -- как искусство в любом деле, даже в воровстве или убийстве. Нужно стремиться к определенной цели, добиваться ее. А он видел, что у Брауна и этого нет. Они узнали, как в первый же субботний вечер Браун просадил в кости весь свой недельный заработок. Байрон сказал Муни:

-- Я удивляюсь. Я думал, он хоть кости умеет кидать как следует.

-- Он-то? -- сказал Муни. -- С чего ты взял, будто он на какую-нибудь шкоду способен, если он не способен даже опилки кидать? Будто он может кого-нибудь обмануть в такой хитрой штуке, как кости, если с такой простой, как лопата, -- и то не может. Потом он добавил: -- Только, думаю, нет такого жалкого человека, чтобы не мог перещеголять другого хоть в одном каком-нибудь деле. А этот Кристмаса перещеголяет, по крайней мере, в безделье.

-- Ну да, -- сказал Байрон. -- Я думаю, быть хорошим -- самое легкое для лентяя.

-- Ну, думаю, он бы живо испортился, -- возразил Муни, -- если бы кто его научил.

-- Ну, учителя он себе найдет -- не нынче, так завтра, -- сказал Байрон Оба повернулись и посмотрели на кучу опилок, где трудились Браун и Кристмас, один -- с угрюмым, злым усердием, другой -- с холостой и суматошливой ретивостью, которая не могла бы обмануть даже самое себя.