Пожилая дама перехватила мой взгляд.

- Мой муж был из Тифлиса. Бакинская нефть...

- Все забрали большевики, - пояснила Лидия.

Мы вошли. Анфилада из трех залов, запруженных народом: в этой компании не хватало разве что Артура Рубинштейна. Все лица казались мне знакомыми, оттого, наверное, что все они были очень старыми, а то, в чем я видел знакомые черты, - всего-навсего рука времени, у которого всегда один и тот же почерк. Трое молодых людей в русских рубахах, в сапогах и шароварах ловко управлялись с блинами и "пожарскими" котлетами. Представляя меня, пожилая дама каждый раз добавляла с заговорщицким видом: "Друг Лидии", а Лидия молчала, стиснув зубы, как будто в этих словах было какое-то скрытое злорадство. Много говорили о музыке, главным образом о Брайловском, Пятигорском и Ростроповиче. Невысокий лысый господин узнал меня, приняв, конечно, за кого-то другого. Он спросил, нет ли новостей от Николая, и я ответил, что теперь это все труднее.

- Да, - согласился он, кивая. - Он очень изменился. Такая профессия, ничего удивительного. Я сам, посмотрите на меня...

Он вздохнул и пригубил шампанского.

- И потом, все так быстро меняется, - заметил я.

Он пожал мне руку:

- Знаю, знаю. Но последнее слово всегда за непрерывной традицией. Остальное проходит. Кстати, что вы сейчас делаете?

- Жду, пока это пройдет, ничего больше.

- Как я вас понимаю. Никогда еще времена не были такими трудными для настоящего таланта.

- Засилие легкости.

- Весьма справедливое замечание.

- Никаких критериев, - вставил я.

- Ничего, это вернется. Искусство умеет ждать.

- Вы знаете сеньора Гальбу?

- Признаюсь... Гальба?

- Гальба.

- Он абстракционист?

- Напротив, скорее иллюстратор. У него весьма своеобразное видение жизни и смерти. Немного жестокое, даже грубое, но...