Где тень небольшого дерева уместилась бы еле,

Толпа людей. Не знаю, сколько их, но много

больше,

Чем сесть могло б на той лужайке воробьев.

Толпа густа так, что лужайка покоробилась,

Срединой выпятилась кверху, и толпа повисла

Над краем, задержалась на мгновенье,

И вдруг по сигналу слова - не помню смысла,

Откуда-то донесшегося, хлынула.

Я увидала шествия и улицы знакомые Чикаго!

И вас увидела, идущих, и себя.

Я шла и будто в бой вела вас.

Мой лоб в крови, и я

Зову вас словами боевыми

На незнакомом языке... И много

Со всех сторон шло шествий, и я шла

В обличьях разных во главе колонн

И молодой и старой, плача, проклиная,

Себя не помня! Ужас и доблесть войны!

Рушится все, чего моя нога коснется,

И даже зримо менялось движение,

Но также в корне изменился вид

Знакомых улиц.

Шло шествие, а вместе с ним и я,

Метелью скрытые от вражеских ударов.

От голода сквозя, быть перестав мишенью

Для пули, не живя нигде, для мук неуязвимы,

Ибо муки привычны все.

И так шагали мы, покинув ту лужайку,

Переходя от места к месту.

Так снилось мне.

Сегодня стал мне ясен вещий сон.

Мы до рассвета двинемся отсюда,

В предутренней мгле достигнем Чикаго

И на его площадях покажем всю меру

Нашей нужды, призывая каждого,

На ком образ человеческий.

А что будет дальше - не знаю.

Глумб. Вы что-нибудь поняли, госпожа Лаккернидл? Я - нет.

Вдова Лаккернидла. Ежели бы она не разоралась у Черных Капоров, сидели бы мы сейчас в тепле и суп хлебали!

2

Мясная биржа.

Маулер (мясозаводчикам).

Мои друзья в Нью-Йорке пишут мне:

Рогатки нынче таможенные

На Юге пали.

Мясозаводчики.