Он опять сделал небольшую паузу.

— Тотчас же вслед за моим отъездом Брокау написал мне письмо. Судя по некоторым данным, видно было, что он писал его в несколько приемов. В этом письме он уведомлял меня, что открыл заговор против нас и что заговор этот назревает в том самом месте, где сосредоточены наши главные работы. Ясно было, что письмо стоило Брокау больших усилий. Его снова стали преследовать какие-то тайные страхи, на которые он неоднократно намекал мне. По его словам выходило, что какая-то шайка влиятельных банкиров и трестовиков решила атаковать нас из-за угла и окончательно уничтожить. Главные силы были двинуты к нам на север, и им было поручено во что бы то ни стало восстановить против нас коренное население, вызвать всеми мерами беспорядки и недовольство и тем самым вынудить правительство отобрать выданную лицензию. Ведь, в конце концов, только от населения и зависело оставить нас в стране или прогнать. Правительство считалось бы только с волей народа и немедленно вняло бы его голосу.

— Правду сказать, — продолжал рассказчик, — письмо Брокау не произвело на меня особенно большого впечатления. Я был более или менее знаком с туземцами, знал этих индейцев, местных французов и других белых, и был уверен, что подкуп так же неведом им, как Брокау неведомы угрызения совести. Я любил этот народ. Я верил ему и знал, что он обладает чувством чести, о котором не имеют понятия люди, проживающие в городах, где на каждом углу стоит церковь и где слово божье проповедуется днем и ночью на открытых площадях. Я был полон негодования, когда отвечал Брокау и уверял его, что наши «дикари» неспособны за рюмку виски и несколько жалких монет продать свою совесть и пойти на преступление. И тогда…

Он вытер вспотевшее лицо. Складки вокруг рта стали еще глубже.