Но, оказывается, он поднялся вовсе не для того, чтобы петь "Интернационал" или слушать мою исповедь. Просто пришла его очередь пойти в уборную. Туда ведь и короли ходят. Не с этим ли были связаны и его слезы?

Я, покачиваясь, стоял у стола с бокалом в руке. Поднял его, намереваясь выпить за пустой стол, за Лелу. Словно специально выждав за дверью этот момент, бесшумно, незаметно, бочком вошла она. Бросила на меня холодный, нелюбезный взгляд.

- Лучше бы ты не приходил, - сказала, отчетливо произнося слова. - И не приходи. Лучше бы было тебе вообще не приходить

- Прочь, еретик, с порога правоверных!..

- Все прошло и быльем поросло. К чему нынче жалеть о прошлом? Нет никакого смысла. Оба налакались, как свиньи, и разыгрываете друг перед другом какие-то исторические роли. Ты его только напрасно разволновал.

Я тяжело плюхнулся на стул, заполнив этим долгую паузу. Массивный бокал приковал мою руку к столу.

- Как ты все это выносишь, Лела? - сказал я наконец, надеясь услышать от нее спасительный рецепт. - Как можешь?

- Заткнись! - грубо, вызывающе прикрикнула на меня Лела. - Как-никак он мой муж. Будто ты в жизни достиг чего-то лучшего!

- Как ты можешь! - повторял я пьяным голосом.

- Проживешь сто лет вместе - полюбишь и пень. Чего тебе надо? Что ты хотел услышать от меня сегодня за ужином? Заполучить меня в союзники? Во имя старых времен и каких-то иллюзий? Как будто ты много лучше его? В ту же дудочку дудишь, только в тихом закутке! Все вы одинаковые! Он хотя бы настоящий мужик! Всегда ставил перед собой цель и всегда ее добивался. П°р вверх!