Они вышли из подъезда, миновали сидящих на лавочке старух. Шел крупный снег. Обнявшись, они прошли двор и повернули к машине. Завидя их, Ребров завел мотор и стал разворачиваться.

– Ну, не подавился? – Ольга открыла заднюю дверцу «Жигулей».

– Ум-ум, – ответил Сережа, забираясь с крокодилом в машину, Ольга не торопясь оглянулась и села следом.

– Благополучно? – Ребров переключил скорость.

– Благополучно, – Ольга с облегчением откинула голову на сиденье.

– Свет погасили?

– Нет.

– Напрасно, – Ребров стал выруливать на набережную.

– Ты не сказал, – Ольга достала портсигар, открыла.

– Ольга Владимировна, – заворчал Штаубе, – вы же не дитя.

– Я не дитя, – Ольга продула папиросу, прикурила.

– Дайте-ка и мне, – Ребров поднял руку, Ольга вложила в нее папиросу.

Ребров закурил, резко выпустил дым:

– Плоховато. Но… ладно, что теперь.

– Я могу вернуться, – усмехнулась Ольга.

– Да уж! – хмыкнул Штаубе. – Вернуться. Дорого яичко ко Христову дню, Ольга Владимировна.

– Сережа, когда дядя обещал приехать? – спросил Ребров.

Мальчик выплюнул головку в руку:

– На Новый год.

Ребров кивнул. Выехали на Садовое кольцо.

Ольга достала пистолет, вынула обойму, вставила в нее недостающие четыре патрона. Сережа разглядывал головку.

– Ты давай соси по-честному, – Ольга оттянула затвор.

Мальчик взял головку в рот и стал вертеть в руках крокодила, – Был я сегодня на Черемушкинском рынке, – проговорил Ребров.

– Дорого? – спросил Штаубе?

– Мясо от пятнадцати до двадцати пяти. Огурцы соленые – семь. Груши – десять.

– Да, – Штаубе покачал головой. – Какой грабеж.

– А ты шиповника купил? – Ольга убрала пистолет.

– Да.

– Ольга Владимировна, как вы съездили в Петербург? – спросил Штаубе.

– Ужасно.

– Серьезно? Что-то стряслось?

– Да, это печальная история, – Ребров поморщился от попавшего в глаза дыма. – История человеческой черствости, равнодушия, убожества.