Война была объявлена, оставалось только примкнуть к той или другой стороне: революция! На одной стороне полицмейстер, а с ним его солдаты, сто отвратительных индейцев с заряженными ружьями в руках. Но мадам Бакер ничего не боялась, она тоже представляла собой силу: губернатор был ее другом, и на теневой стороне не было ни одного человека, который не знал бы ее женщин. Толпа молчала и не спускала глаз с ложи, она колебалась и не знала, к кому примкнуть. Полицмейстера все ненавидели и его стеснительную банду также, но иностранцев ненавидели не меньше. Чаши весов были уравновешены - никто не знал, на которую из них бросить свою кровь.

Тут мадам Бакер подошла к барьеру. То, что она сделала только что, она сделала безотчетно, не подумав даже; но теперь она почувствовала, к чему все это привело: она или он. Она была только продавщицей тела, но она также была уроженкой Техаса и глубоко презирала этого желтого метиса, эту грубую, надутую обезьяну, за бриллианты которого она платила налогом за свое ремесло.

Люди, - крикнула она, - люди Монтерейя! Вас обманывают! Это была жалкая работа мясник, а не бой быков! У вас украли ваши деньги! Прогоните всех этих женщин с арены , возьмите в кассе обратно ваше серебро!

В "Cristal-Palace" я слышал однажды генерала Бота; я знаю, как он овладевает толпой. И все-таки его влияние было пустяком в сравнении с тем, какое оказала мадам Адель Бакер во время боя быков в Монтерее в Коахиле. Она раскрыла рот толпе, дала волю языкам животных, она, как хлыстом, заставила это животное издать один громкий крик:

Нас обманывают! У нас крадут деньги!

Поднялся вой, все вскочили со скамеек, срывая доски. Тут и там начали бить солдат. Выхватили оружие; из всех карманов появились револьверы и длинные ножи. Тореадоры, сбившись на арене в кучу, распахнули ворота и с криком бросились с арены, предоставляя ее солнечной стороне. Иностранцы встали с мест, поспешноустремляясь к выходу из своих лож. Полицмейстер последовал за ними, но не успел сделать и двух шагов, как ему в спину попала пуля.