И все-таки то был он - тут у меня не могло быть ни малейшего сомнения. Уже то обстоятельство, что он старался избегать моего взгляда, свидетельствовало в пользу этого предположения. Он нашел себе убежище, сменив имя и разыгрывая роль санитара. Было ясно, что он не хотел быть узнанным. Ну, меня-то ему незачем было опасаться: по мне, так пускай он влачит и дальше свое жалкое существование, раз совесть ему позволяет. Я не имел ни малейшего намерения выдавать его.

- Проснулись? С добрым утром! - услышал я голос старшего врача.- Как вы себя чувствуете? Лучше? Чувствуете какую-нибудь боль?

Я не отвечал. Я все еще продолжал всматриваться в Праксатина. Он отвернулся - мой взгляд явно смущал его. Лишь теперь я заметил то, что раньше ускользнуло от моего взора: пламенно-красный шрам, начинавшийся за его правым ухом и протянувшийся почти вплоть до подбородка - воспоминание о той ночи, в которую он предал своего друга и благодетеля.

- Знаете ли вы, где находитесь? - спросил старший врач.

Я посмотрел ему в лицо. То был человек лет пятидесяти, с седоватой бородкой клинышком и бойкими глазами. Он, очевидно, хотел выяснить, насколько помутнено мое сознание.

- Я нахожусь в больнице,- ответил я.

- Совершенно верно,- подтвердил он.- В городской больнице Оснабрюка.

Один из ассистентов склонился надо мною.

- Узнаешь меня, Амберг? - спросил он.

- Нет,- ответил я.- Кто вы?

- Голубчик, ты же должен знать меня,- настаивал он.- Подумай немножко! Мы с тобою целый семестр работали в Берлине, в бактериологическом институте. Неужели я так изменился?

- Доктор Фрибе? - неуверенно спросил я.

- То-то же! Наконец-то узнал,- констатировал он удовлетворенно и начал снимать повязку с моей руки и плеча.

Доктор Фрибе был моим коллегой по бактериологическому институту и тоже знал ее. Мне мучительно хотелось услышать из его уст заветное имя, но какой-то инстинкт подсказывал мне, что не следует пока расспрашивать о ней.