Дуглас Бринкли

1 ЯНВАРЯ 1948. КУИНС, НЬЮ-ЙОРК. Сегодня прочел свой роман(1) полностью. Я вижу, что он почти закончен. Это итог всего меня, насколько может позволить письменное слово, и мнение мое о нем -- как мнение о самом себе! -восторженное и нежное сегодня, черное от отвращения завтра. Написал 2500 слов, пока не прервал визит Аллена Гинзберга, который заявился в четыре часа утра сообщить мне, что он сошел сошел с ума, но как только и если его вылечат, он сможет общаться с другими людьми так, как до этого никому не удавалось -целиком и полностью, мило, естественно. Он описывал свой ужас и, казалось, готов был закатить у меня в доме истерику. Когда он успокоился, я почитал ему части своего ромна, и он, осклабясь, объявил, что это лвеликолепнее Мелвилла, в каком-то смысле -- великий американский роман?. не поверил ни единому его слову. Когда-нибудь я сниму собственную маску и расскажу все про Аллена Гинзберга и о том, каков он лво плоти? по настоящему. Мне кажется, что он ничем не отличается от остальных людей, и от этого у него срывает крышу. Как я могу помочь человеку, в одну минуту желающему быть чудовищем, а в следующую -богом?

17 АПРЕЛЯ 1948. Поехал в Н.-Й., спорил всю ночь с девчонкой. К тому же Гинзберг свихнулся и умолял меня его стукнуть -- а это, насколько касается меня лично, означает конец всему, поскольку довольно сложно сохранять ясность ума, не навещая каждую неделю психушку. Ему хотелось знать, лчто еще? я должен совершить в мире, что не включает его. Я ему сказал, что у меня действительно есть подсознательное желание ему звездануть, но впоследствии он будет только рад, что я этого не сделал. С меня хватило всей этой дурости еще в ту пору, когда я ссорился с Эди(2) и лазал по деревьям с Люсьеном(3), но все эти Гинзберги принимают как данность, что никто больше не наблюдал их видений катаклизмических эмоций, и пытаются навязать их остальным. Я лгал и изворачивался, как слабак, притворяясь всем этим людям другом -- Гинзбергу, Джоан(4), Карру, даже [Дэйвиду] Каммереру -- в то время, как постоянно знал, должно быть, что мы друг другу не нравимся и лишь беспрерывно гримасничаем в комедии злобы.