- Продал в Египет. Воистину так, Господи.

Он почти сбежал с лестницы. Теперь уже было близко, он ощутил, почуял дыхание мирной темноты, теперь он мог вспомнить о вежливости и остановиться, подождать, он обернулся у самой двери и смотрел, как приближается мисс Уоршем, высоко подняв белую голову с высокой старомодной прической, освещенная светом старомодной лампы. Теперь он услышал еще и третий голос, должно быть жены Хэмпа, - чистое и сильное сопрано - оно сопровождало без слов строфы и антистрофы брата и сестры:

- Продали в Египет, и теперь он умер.

- Воистину так, Господи. Продал в Египет.

- Продали в Египет.

- И теперь он умер.

- Продали фараону.

- И теперь он умер.

- Простите, - сказал Стивенс. - Пожалуйста, извините меня. Я не подумал. Не надо было мне приходить.

- Ничего, - сказала мисс Уоршем. - Это наше горе.

А через день солнечным жарким утром катафалк и две

легковые машины ждали прибытия поезда, идущего с севера на юг. На станции собралось больше десятка машин, но только когда поезд подошел, Стивенс и редактор обратили внимание, сколько вокруг народу - и негров и белых. Под невозмутимым взглядом зевак, белых - мужчин, и молодых парней, и мальчишек - и полусотни негров, мужчин и женщин, служители негритянского похоронного бюро вытащили из вагона серый с серебром гроб, и понесли его к катафалку, и вынули оттуда венки и прочие цветочные символы окончательного и неизбежного предела человеческой жизни, и втолкнули гроб внутрь, и снова бросили туда цветы, и захлопнули дверцы.

Затем они - мисс Уоршем и старая негритянка в машине Стивенса с нанятым шофером, а он сам с редактором в редакторской машине - последовали за катафалком, который от станции свернул к пологому холму и, подвывая, покатил на первой скорости, довольно быстро, потом почти так же быстро, но с каким-то елейным, почти епископским мурлыканьем достиг вершины, замедлил ход на площади,