- Я звонил, - сказал Стивенс. - Разговаривал с начальником джольетской тюрьмы и с окружным прокурором в Чикаго. Его судили с соблюдением всех законов, адвокат у него был хороший - из тех, кто занимается такими делами. Денег хватало. Он участвовал в подпольном бизнесе - обычный источник заработка для таких, как он.

Она не сводила с него глаз, прямая, неподвижная.

- Он убийца, мисс Уоршем. Он выстрелил полицейскому в спину. Дурной сын дурного отца. Он под конец не запирался, признал вину.

- Понимаю, - сказала она. И тут он сообразил, что она на него не смотрит, вернее, не видит его. -- Как ужасно.

- Но ведь и убийство ужасно, - сказал Стивенс. - Так будет лучше.

Она опять увидела его.

- Я думаю не о нем. Я думаю о Молли. Она не должна знать.

- Да, - сказал Стивенс. - Я уже говорил с мистером Уилмотом из газеты. Он согласился ничего об этом не сообщать. Я позвоню и в мемфисскую газету, но, может быть, уже поздно... Уговорить бы ее вернуться домой до того, как появится вечерний выпуск мемфисской газеты... Домой, где единственный белый, кого она видит, - это мистер Эдмондс, ему я позвоню; если другие черные и прослышат об этом, уверен, они от нее скроют. А уж потом, месяца через два-три, я съезжу туда и скажу ей, что он умер и похоронен где-то на Севере...

На этот раз она поглядела на него с таким выражением, что он замолчал; она сидела, выпрямившись на жестком стуле, и глядела на него, пока он не умолк.

- Она захочет увезти его домой, - сказала она.

- Его? - переспросил Стивенс. - Тело?

Она глядела на него. На ее лице не было возмущения, неодобрения. Оно выражало лишь извечное женское понимание чужого горя. Стивенс думал: "Она пришла в город пешком по такой жаре. Если только ее не подвез Хэмп в тележке, на которой развозит яйца и овощи".

- Он - единственный ребенок ее покойной дочери, ее старшенькой. Он должен вернуться домой.