— Сам понимаешь, — сказал Данила раздумчиво, — белки-то оттаяли. Кто обдирать будет? Завтра же и в тайгу идти надо. Пушной зверь ждать не будет. Сам понимаешь…

— Ну-у, Данила, — протянул Оллонов, — и послезавтра в тайгу пойти можно. Один-то день зверь тебя подождёт, никуда не денется.

Оллонов надел шапку и рукавицы.

— Учти, из района звонили по телефону, просили уделить ему внимание. И если он тебя захотел увидеть, зачем же ему отказывать? Ещё подумает всяко… Так что вечером придём.

— Погоди, немец-то этот какой?

— Кто знает… Зовут Ганс Гюнтер.

— Он западный или восточный?

— Западный. Уже успел сфотографировать старую заброшенную юрту Джаакыпа. А новый клуб не фотографировал. Говорит, стариной интересуюсь. — Оллонов взялся за ручку двери. — Ты уж вечером малость язык попридержи. А то ты вечно ругаешься…

— А что, нельзя?

— Меня-то можно ругать. Я к этому привык. А вот с немцем — он же гость — сначала подумай, а потом скажи, а то ненароком обидеть можно…

— Погоди, а что немец, без переводчика?

Оллонов усмехнулся:

— Он по-русски не хуже нас с тобой разговаривает.

Оставшись один, Данила закурил и медленно оглядел своё жильё.

— Погоди-ка, в доме надо прибраться. Куда это моя старуха запропастилась?

Уже после того, как Данила ободрал всех оттаявших белок и распялил шкурки, пришла хозяйка.

— Э-э-э, Екелюн, к нам вечером гость придёт, иностранный корреспондент.

Екелюн ничего не ответила. Она сняла шубу, прошла во вторую комнату, и оттуда раздался её голос:

— Говорили, в лавке продают шерстяные кофты — хотела дочке купить. Только пришла — кончились. А из какой страны человек?