Щурясь от яркого солнца, Барбер надел халат, мокасины и закурил.

- Извините, - сказал он, - я хочу умыться.

Он зашел за ширму, отгораживающую раковину и биде. Пока он тщательно умывал холодной водой лицо и смачивал волосы, он слышал, как Смит подошел к окну, мелодично напевая тенорком, не фальшивя, арию из оперы, которую Барбер наверняка слышал, но не мог припомнить названия. "Ко всему прочему, - подумал Барбер, причесываясь, не щадя волос, - держу пари, что этот сукин сын знает пятьдесят опер".

Барбер вышел из-за ширмы с почищенными зубами, причесанный, чувствуя себя свежее и не в столь невыгодном положении.

- Париж, - выглядывая в окно, сказал Смит. - Какой ординарный город! Какой фарс! - Он обернулся с улыбкой на лице. - Счастливец! Вы можете себе позволить смачивать волосы. - Он с грустью потрогал свои поредевшие волосы, тщательно приглаженные щеткой. - Каждый раз, когда я мою голову, волосы падают у меня, как листья с дерева. Сколько, вы сказали, вам лет?

- Тридцать, - сказал Барбер, зная, что Смит это прекрасно помнит.

- Что за возраст, - вздохнул Смит. - Какой момент чудесного равновесия. Достаточно в годах, чтобы знать, чего хочешь, и все же достаточно молод, чтобы быть ко всему готовым. - Он отошел от окна, сел и бросил плотный конверт на пол рядом со стулом. - Ко всему. - Он почти кокетливо поднял глаза на Барбера.

- Надеюсь, вы припоминаете наш разговор? - спросил Смит.

- Я припоминаю, что кто-то говорил мне что-то про двадцать пять тысяч долларов.

- Ага, значит, вы помните, - весело сказал Смит. - Ну и что?

- Слушаю вас, - сказал Барбер.

Смит потер перед его лицом мягкие руки, и его негибкие пальцы сухо затрещали.

- У меня есть предложеньице, - сказал он. - Интересное предложеньице.