-- Да это же ты! -- кричал Шоненбаум на идише.-- Говорю тебе, это ты!

Глюкман отчаянно затряс головой.

-- Не я это! -- заорал он на том же языке.-- Меня Педро зовут, я тебя не знаю!

-- А где же ты идиш выучил? -- торжествующе вопил Шоненбаум.-- В боливийском детском саду, что ли?

Глюкман еще шире распахнул рот и в отчаянии устремил взгляд на лам, словно ища у них поддержки. Шоненбаум отпустил его.

-- Чего ты боишься, несчастный? -- спросил он.-- Я же друг. Кого ты хочешь обмануть?

-- Меня Педро зовут! -- жалобно и безнадежно взвизгнул Глюкман.

-- Совсем рехнулся,-- с сочувствием проговорил Шоненбаум.-- Значит, тебя зовут Педро. А это что тогда? -- Он схватил руку Педро и посмотрел на его пальцы: ни одного ногтя.-- Это что, индейцы тебе ногти с корнями повыдергали?

Глюкман совсем вжался в скалу. Губы его наконец сомкнулись, и по щекам заструились слезы.

-- Ты ведь меня не выдашь? -- залепетал он.

-- Выдашь? -- повторил Шоненбаум.-- Да кому же я тебя выдам? И зачем?

Вдруг от жуткой догадки у него сдавило горло, на лбу выступил пот. Его охватил страх -- тот самый панический страх, от которого вся земля так, кажется, и кишит ужасами. Шоненбаум взял себя в руки.

-- Да ведь все кончилось! -- крикнул он.-- Уже пятнадцать лет как кончилось.

На худой и жилистой шее Глюкмана судорожно дернулся кадык, лукавая гримаса скользнула по губам и тут же исчезла.

-- Они всегда так говорят! Не верю я в эти сказки.

Шоненбаум тяжело перевел дух: они были на высоте пять тысяч метров. Впрочем, он понимал: не в высоте дело.