- Не хочу я мыть голову.

- Пошли же, - засмеялась она.

Она совсем не чувствовала себя виноватой - его это поразило. У него просто в голове не укладывалось: как так можно. Комната же - ковры, мебель, свет ламп, шторы, - все в ней, казалось, опровергало его прозрения. И получалось, что в нем кипели возмущение, гнев, обида, злость, но сказать, чем они вызваны, здесь, похоже, было неуместно. Мало того, он даже забеспокоился, не ускользнет ли от него то, что породило эти чувства.

В ванной с него сняли пиджак, рубашку, и Джоан наполнила водой раковину. Буря чувств бушевала в Рогине; теперь, когда он был до пояса голый, они одолевали его с еще большей силой, и он сказал себе: она дождется, ей придется выслушать кое-какие малоприятные истины. Я им этого так не спущу. "По-твоему, - скажет он ей, - можно перекладывать все тяготы мира на меня? По-твоему, меня можно использовать и употреблять? Я что, по-твоему, - полезное ископаемое, вроде угольной шахты, нефтяной скважины, рыболовецкой тони и тому подобного? Заруби себе на носу: хоть я и мужчина, это еще не резон, чтобы взваливать все на меня. Душевных сил у меня ничуть не больше, чем у тебя. Если отбросить внешние признаки, такие, как мускулатура, более низкий голос и тому подобное, что останется? Дух твой и мой, они практически ничем не отличаются. А раз так, почему между нами не должно быть равенства? Не могу же я всегда быть сильным".

- Сядь, - сказала Джоан, придвигая табуретку к раковине. - У тебя волосы слиплись.

Он сел, прислонился грудью к холодной эмали, уперся подбородком в край раковины - в зеленой, горячей, искрящейся воде отражались зеркало, кафель, - и ласкающая, прохладная, ароматная струйка шампуня полилась ему на голову. Мытье началось.

- У тебя на редкость здоровая кожа головы, - сказала Джоан. - Такая розовая.

Он возразил:

- Ей положено быть белой. Это признак нездоровья.

- Ни о каком