— Даю пять минут на размышление! — и вновь заходил.

Тумана уже не было. Рабочие глядели между винтовок в сторону поселка. Женщины тянулись через полотно железной дороги к заводу, казаки отгоняли их, взмахивали нагайками, и воздух прокалывали вскрики. Солдаты казались слепыми, глухими, неподвижными, и под блузами вскипала злоба: «Ух, чортовы оловяшки!»

Капитан поймал болтающиеся часы и остановился:

— Ну-у?! Или прикажете просить вас?!

Молчание взъярило его еще больше, и он до визга вытянул голос:

— А-а-а, думаете, я пришел шутить с вами?! Вывести каждого десятого! Эй, вы-ы, та-ам!

На концах шеренг выступили солдаты с нашивками, люди в плащах и пошли по рядам:

— Раз, два, три, четыре… десять… вылетай!

Солдаты выталкивали десятых за шеренгу, там их подхватывали другие и вели к верховым:

— Стань и замри!

Человек в плаще накололся на большие глаза Ильи, примерил взглядом, не десятый ли он, и спросил:

— Господин капитан, разрешите перетасовать? Благодарю. Этого назад!

Солдат выдернул похолодевшего Илью из ряда и повел вперед.

-.. восемь, девять… марш!

За шеренгой Илья отстранился от провожатых, подошел к верховым и примкнул к плечу певуна Васи Крамаренко. Он знал, за что его передвинули в десятые, не спорил, но близость смерти наваливалась на плечи и сжимала сердце. В спину фыркала лошадь. Илья перестал думать о себе, опережал глазами счетчиков — «пять, шесть, семь, восемь, девять», — взглядом как бы подхватывал десятого и, боясь, что тот закричит, бережно вел его к себе.

И каждый раз, когда десятый молча проходил пространство между шеренгой и верховыми, облегченно шевелил губами:

«Так, вот так, так…»

За заводами грянули выстрелы. По рядам рабочих засновали огоньки надежды, выпрямили спины и напружили мускулы: «Неужто наши вернулись?» Но выстрелы поредели, оборвались, и глаза заволокла муть.