Илья бранил себя за то, что не ушел ночью о отрядом.

Сердце лучше Решетова знало, где его, Ильи, место, но он остался и умрет глупо, с пустыми руками. Он передохнул и вкось начал оглядывать десятых.

Иные из них виноваты были только в том, что кляли голод, борьбу, свою долю и не понимали того, что творится в стране. Стоящий рядом многосемейный Самойленко виноват был в том, что выпячивал свою преданность богу, издевался над всем новым и угрожал молодежи не умирать еще лет тридцать. Почему он стоит среди десятых и молчит?

Следующие, Хлудиков и Кузько, — они и здесь вместе, — виноваты были в том, что притворялись старательными рабочими, а на деле изо дня в день украдкой делали на заводе кастрюли, сковороды, ухваты и обменивали их на вонючий самогон. Хлудиков, Кузько, Самойленко и забитый, глуповатый Хижняк больше всех пугали Илью, и он был благодарен капитану за то, что тот сразу не сказал, зачем отсчитывают десятых: ему хотелось, чтоб никто никого не выдал, чтоб смерть все приняли так, как надо.

Из шеренги вытолкнули Станислава. Илья вспомнил встречу с ним на рассвете, у моста: Станислав доказывал, что отряды напрасно покинули поселок. Тут же вспоминалось, как он и Володька явились сегодня от Совета на завод. Илья поискал глазами Володьку и гордо подумал:

«Ладный парень на развод останется…»

— Ну-у, скоро та-а-ам?! — крикнул капитан и, звякнув шпорами, как бы вщелкнулся в землю.

Счетчики вытолкнули последнего десятого:

— Готово!

— В последний раз обращаюсь к вам! Будете молчать, хуже будет!..

Наступившая тишина обожгла капитана. Он быстро, как на пружине, повернулся, подошел к десятым и закричал:

— К расстрелу-у-у! Кто не хочет умирать, выходи, говори!

Треск его голоса будто оголил Илью и обвернул холодом. Илья затаил дыхание и ждал.