- Это обойдется дорого, - сказал Филипп.

- Ганьярд заплатит половину. Это будет на пользу и ему и нам. У каждого будет свой двор.

- Мне это не нравится, - сказал Филипп. - Ганьярд - парень славный.

- А мне нравится, - сказала Морванда. - И вообще, начиная с этого дня, держись от него подальше, от твоего Ганьярда.

- Он мне ничего не сделал.

- Неприлично мужьям дружить, раз жены не ладят.

- Вы опять поладите.

- Послушай-ка, Филипп. Оставь ты это, а то я вовсе разозлюсь. Я скорее поладила бы с нашей свиньей - да, да, с нашей свиньей!

- Ну, а что мне сказать Ганьярду?

- Ты ему скажешь, что больше не хочешь водиться с коротышкой, у которого ляжки в шесть дюймов - и сразу уже зад.

- Ноги, - благородно заметил Филипп, - надо говорить ноги, в шесть дюймов.

- А я говорю - ляжки! Скажешь, нет?

Она вскочила, готовая к бою. Стружки дрожали у нее на локтях, на юбке. Филипп снова надел очки и примерился рубанком к последнему сучку на своей наклонно поставленной доске.

- А ты не помолчишь? - сказал он в порядке скорее вопроса, чем угрозы.

- Замолчу, когда захочу.

- Ну так не молчи.

Филипп не помнил, чтобы он вышел из себя с тех пор, как научился соображать, а он научился соображать задолго до того, как женился.

Морванда с победоносным выражением лица набрала в передник стружек, что всегда делала, заходя к Филиппу. Вечером от яркого пламени будет и свет и тепло.

Она ушла. Несколько стружек вывалилось из ее передника, их тонкие кольца скатывались прямо в лужу. Так с головы пожилой, почтенной, дрожащей от ярости дамы спадают белые папильотки.

IV

Споры продолжались. Теодюль Ганьярд был неплохой человек, но очень упрямый. Он знать ничего не желал и все твердил:

- Это зависит!

- Будет сегодня хорошая погода, Ганьярд?