Стёпа, получивший прозвище из-за службы на легендарном линкоре, был рослый и чубатый детина, утверждавший, что у настоящего мужика нос, кадык и член должны быть одного размера, — однако ни с одной из жен своих не ужился. «Казацкий закон какой? Кони сыты, бабы биты — это порядок». — «Ты ж не казак!» — кричала обиженная и разозленная очередная жена. «Нет. Но подраться люблю. Я ведь как дам в морду — в больнице пролежишь столько, сколько другие — в могиле». По праздникам он надевал бескозырку с надписью «Марат» на ленте, белую рубашку с гюйсом, украшенную медалями и орденами, и расклешенные брюки, в каждой штанине которых могли бы уместиться три Стены. Выпивал он редко, но с размахом. На спор с пяти шагов струей мочи попадал точно в горлышко пивной бутылки, наполняя её доверху в два приема, выждав отстоя пены. После третьего стакана водки свистом останавливал птицу в полете и гасил спичку выстрелом из «кормового орудия». Других талантов за ним не замечалось.

Ната хоть и переживала случившееся и думала часто о Стёпе, но, конечно, никак не ожидала, что после выписки он и впрямь к ней заявится — на руках, благо жила она неподалеку от больницы. Открыв задницей дверь, он кувыркнулся на пол и вспрыгнул на диван.

— Где холодец? — строго спросил он. — Наливай!

— Сейчас, сейчас, — засуетилась Ната. — Ты вот пока выпей да закуси брусничкой, а я горячего приготовлю…

Научившийся в больнице от скуки задавать медицинские вопросы, Стёпа опростал стакан, но, прежде чем бросить в рот горсть брусники, поинтересовался:

— От чего ягода? От головы, живота либо от зубов?

— Бабка на базаре говорит, что от почек и от явлений.

— Ну, раз от явлений… — Стёпа пожевал бруснику. — Наливай по новой. И сама прими, чтоб руки не дрожали: сейчас заявление писать будем.

— Куда? — с ужасом спросила женщина, жалея, что под рукой нет мышонка.

— Чтоб нас расписали мужем и женой, — объяснил Стёпа. — Ну! — И каленым кочегарным басом пропел во всю глотку: