Спал он в закутке над лесенкой, которая вела в обе комнаты. Во время же моих коротких наездов в "Павильон" - так я окрестил эту лачугу - Мариус уступал свою конуру Селесте, старухе из Экоршевиля, стряпавшей для меня: стол дядюшки Кавалье я находил чересчур скудным.

***

Теперь вам знакомы и действующие лица и место действия. Перейдем к самой истории.

Было пятнадцатое октября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года эту дату я не забуду до смерти.

Я выехал из Руана верхом. Сзади бежал Жбан, мой лягавый пес пуатвинской породы; крупный, грудастый, с мощным тупым щипцом, он брал в зарослях след не хуже понт-одемерской гончей.

Дорожный мешок я приторочил к седлу, ружье закинул за спину. День был пасмурный, холодный, ветреный; по небу бежали мрачные тучи.

Въезжая на холм Кантле, я оглядел обширную долину Сены, до самого горизонта исчерченную змеиными извивами реки. Слева вздымались к небу колокольни Руана, справа взгляд упирался в далекую цепь лесистых высот. Затем, то шагом, то рысью я миновал Румарский лес и около пяти добрался до "Павильона", где меня ждали Селеста и дядюшка Кавалье.

Целых десять лет я приезжал сюда в одну и ту же пору, тою же дорогой, и те же люди, теми же словами, здоровались со мной:

- Добрый день, хозяин! Как себя чувствуете?

Кавалье почти не изменился. Он, словно старый дуб, не поддавался действию времени, зато Селесту, особенно за последние четыре года, стало не узнать.

Она сохранила былую подвижность, но ее согнуло в три погибели, так что на ходу тело как бы складывалось под прямым углом.

Преданная старуха всегда умилялась при встрече со мной, а провожая меня, приговаривала:

- Думаю, больше уж не свидимся, сударь.

И странное дело! Каждый год у меня все внутри переворачивалось от этих боязливых прощальных слов бедной служанки, от ее смиренной готовности к неизбежной и действительно близкой смерти.