Итак, я спрыгнул с седла, пожал Кавалье руку, и тот повел лошадь в пристройку, заменявшую конюшню, а я пошел с Селестой на кухню, которая заодно служила столовой.

Вскоре туда явился и сторож. С первого же взгляда я понял, что он не в себе - чем-то расстроен, угнетен, встревожен.

Я спросил:

- Ну что, Кавалье, все в порядке? Он пробурчал:

- И да и нет. А кое-что мне совсем уж не по душе. Я заинтересовался:

- Что случилось, дружище? Рассказывайте.

Он покачал головой:

- Потом, сударь. Не хочу вам с самого приезда своими неприятностями докучать.

Как я ни настаивал, он наотрез отказался говорить об этом до обеда. Однако по лицу его я понял, что дело нешуточное.

Не зная, о чем еще побеседовать с ним, я осведомился:

- Как с дичью? Не перевелась?

- Ну дичи-то довольно. Набьете, сколько душе угодно. Я, слава богу, гляжу в оба.

Старик произнес эти слова с такой скорбной торжественностью, что они прозвучали комично. Его пышные усы обвисли, словно вот-вот готовы были отвалиться.

Неожиданно я вспомнил, что до сих пор не вижу его племянника.

- А где Мариус? Почему не показывается? Сторожа передернуло. Он в упор глянул на меня и объявил:

- Ладно, сударь, выложу вам все сразу. Да, так. оно лучше - ведь это все из-за него.

- Неужели? И где же он?

- Заперт в конюшне, сударь: я выжидал случая привести его к вам.

- Что он натворил?

- А вот что, сударь...

Сторож опять заколебался. Голос у него сел и задрожал, лицо внезапно прорезали глубокие старческие морщины.

Наконец, он медленно начал:

- Так вот. Прошлой зимой я заметил, что в роще Розре кто-то пошаливает, но никак не мог накрыть вора. Ночи в засаде просиживал, сударь, ночи напролет - и ничего. Тем временем силки появились и со стороны Экоршевиля. Я с тела от досады спал, а взять браконьера не удается, и все тут. Он, подлец, вроде как заранее знал, куда я иду и что собираюсь делать.