В самом деле, черная крылатая точка над нами увеличивалась С каждой секундой, я уже мог различить блеск его оперения. Мы выбрались на поляну, со всех сторон окруженную темными елями, между которыми, словно экспонаты анатомического музея, скелетами белели березы да там и сям пылали красные гроздья рябины.

Орел спокойно кружил над нами.

-- Ну, стреляйте, барин.

-- Стреляй ты, старик.

Егерь полузакрыл глаза, поморгал какое-то время, затем прижал к плечу свое ржавое ружье и взвел курок.

-- Мне и вправду стрелять?

-- Разумеется! Я все равно не попал бы.

-- Ну, тогда с Богом.

Старик спокойно прижал к щеке ружье, из ствола сверкнуло; лесной массив, громыхая, эхом вернул выстрел.

Птица сложила крылья, казалось, еще мгновение воздух держал ее, потом камнем рухнула наземь.

Мы поспешили к ней.

-- Каин! Каин! -- раздалось внезапно в нашу сторону из зарослей, металлически, могуче, как глас Господень, когда он обращался к проклятому, пролившему кровь своего брата. И тут ветви раздвинулись.

Перед нами предстало явление нечеловеческое по своей дикости и странности.

В кустах, выпрямившись, стоял высокий старец исполинского телосложения с волнистыми седыми волосами, венчавшими его непокрытую голову, седой бородой, седыми бровями и большими глазами, которые он, подобно мстителю, подобно судье, устремил на нас. Его власяница была местами разорвана и чинена-перечинена, с плеча свисала тыквенная бутыль. Он опирался на паломнический посох и печально качал головой. Потом он вышел на поляну, поднял мертвого орла, теплая кровь потекла по его пальцам. Не проронив ни слова, он осмотрел птицу.

Егерь перекрестился.

-- Это странник, -- прошептал он, едва дыша, -- святой.

Сказав это, он закинул ружье за спину и исчез среди бурых вековых деревьев.

Мои ноги против воли словно приросли к земле, и мое внимание невольно оказалось приковано к жуткому старцу.