— Тсс! — сказала она трагически. — Ты не знаешь, что говоришь. Над ним тяготеет ужасная тайна. Мэри Роджерс. — Сюзи приблизила свой ротик к самому уху наперсницы и произнесла леденящим кровь шепотом: — Его отец был… пиратом! Да-да, жил, как пират, и был убит, как пират!

Однако это заявление не произвело желаемого эффекта. Мэри Роджерс, правда, удивилась, но не была потрясена и даже попробовала возразить:

— Но если его отец умер, так какое же отношение все это может иметь к Кларенсу? Он же сначала жил у твоего папы — ты мне сама говорила, милочка, — а потом у других людей и, значит, не мог ничего набраться от своего отца. И, право же, душечка, он всегда казался таким воспитанным и сдержанным.

— Да, конечно, казался, — загадочно возразила Сюзи. — И ты ничего другого не знаешь. Это же у него в крови! Ведь так же всегда бывает — это в любой книге есть, — и по его глазам сразу видно. Бывали времена, милочка, когда малейшее сопротивление его воле, малейший знак внимания ко мне со стороны кого-нибудь другого заставлял его показать свою истинную сущность! Я хранила это в тайне… но представь себе, душечка, как может подействовать ревность на подобную страстную натуру! Я дрожу, вспоминая те дни.

Тем не менее она спокойно подняла руку и поправила золотистую гриву, рассыпавшуюся по ее детским плечам. Как ни удивительно, Мэри Роджерс, покойно откинувшись в коляске, также выслушала эти душераздирающие признания с блаженно нахмуренными бровями и упоительно приятным участием. Если она и не сумела узнать в нарисованном Сюзи портрете того спокойного, кроткого и грустно-молчаливого юношу, которого видела когда-то, она ничего об этом не сказала. После некоторого молчания Мэри, лениво поглядывая на гарцевавшего в отдалении вакеро, спросила:

— Твой папа всегда посылает с тобой верхового? Как это мило! Так романтично — совсем как в старинные испанские времена.

— Тсс! — прошептала Сюзи с еще одним неописуемым взглядом.