И я изложил им нашу печальную историю. Альфонс Ничейный тихо процедил сквозь зубы крепкое словцо, а подельники его, не стесняясь в выражениях, возмущались во весь голос. М-да… Будь я на месте Турецкого Султана, не хотел бы я столкнуться с этими парнями на узенькой дорожке.

– Дайте побыстрее какую-нибудь одежку! – поторопил я их.

– За кого ты нас принимаешь? Мы тебе не кинозвезды какие-нибудь, чтобы гардероб за собой таскать. Что есть, то и носим на себе.

– Но ведь не сидеть же Хопкинсу в скатерти до глубокой старости!

– Упаси бог, этого мы не допустим! Одолжим у кого-нибудь приличный костюмчик.

– Никаких выкрутасов, ребята! – предупредил я их. – Действовать только честным путем. Сегодня матушкины именины.

– Лады! – сказал один из подельников. – Тогда подпоим кого-нибудь и разденем.

Однако другой счел, что трахнуть по башке дешевле обойдется.

На том и порешили.

К счастью, обошлось без насилия. В будке дорожных строителей мы прихватили рабочий халат – правда, промасленный и дырявый, но на первых порах сойдет.

Затем поспешили в порт. Было уже около одиннадцати, причал почти обезлюдел.

– Где ваша посудина? – спросил Альфонс.

– Вон там, за углепогрузчиком.

– Значит, так: вы стоите на стреме, – дал он указание своим подельникам. – Чуть что – свистните. А ты показывай дорогу.

Мы взобрались на палубу и коротким свистом предупредили Хопкинса. В ответ – тишина…

Может, пригрелся в скатерти да уснул с расстройства?

Мы дошли до того места, где еще какой-то час назад сидели с Хопкинсом в ожидании. На дощатой палубе валялась скатерть, а самого Хопкинса не было видно.

– Вряд ли он далеко ушагал. Не такой он человек, чтобы разгуливать по городу в чем мать родила.

– Это верно. Хопкинс, он у нас пижон, следит за собой. Давай на всякий случай спустимся в трюм. Вдруг он нашел какую-нибудь попону потеплее и задрых.

Ощупью мы спустились вниз, окунувшись в запахи тухлой рыбы. Альфонс включил фонарик и осветил гнилой остов баржи.