– Вон он, дорожный сундук, – сказал я. – Должно быть, жмурик там и есть.

– На хрена он нам сдался?

– Может, при нем какие вещички имеются…

– Раскатал губы… Ничего там нет!

– Почему ты так думаешь?

– Потому как Хопкинс сразу же после твоего ухода нырнул сюда и пошуровал в сундуке. Если покойник был обряжен честь по чести, значит, Хопкинс отчалил в полной экипировке.

– Маловероятно, – заметил я.

– Почему?

– Если бы жмурика засунули в сундук одетым, Турецкий Султан не стал бы рассиживать здесь в скатерке.

– Твоя правда.

– И все же глянем на всякий случай.

Мы подобрались к сундуку. Альфонс светил фонариком, а я вооружился ломом. Однако инструмент не понадобился: крышка была не заперта и легко откинулась.

Альфонс направил луч света внутрь сундука, тотчас вскрикнул и выронил фонарик.

Внутри покоился Чурбан Хопкинс. Бездыханный!

– Карамба! – выругался Альфонс Ничейный.

Свое возмущение он обычно выражал ругательствами сквозь зубы, однако ошибется тот, кто подумает, будто бы по характеру сквернословия можно сделать какой бы то ни было вывод относительно происхождения самого Альфонса. Он редко сквернословил дважды на одном и том же языке. Послушав его, любой из народов мира мог бы счесть Альфонса своим. Но это я так, красного словца ради: народы мира вовсе не соревновались между собой за это почетное право.

– Эй, Оковалок! – шепотом воззвал ко мне Альфонс. – Что бы это значило?

А я стою и молчу, прямо дара речи лишился. Надо же, старый верный друг взял и копыта откинул. Причем не по своей воле…

Альфонс снова посветил фонариком. Одежду с покойника сняли, он был весь в крови, хотя ран не было видно, и лишь когда мы его перевернули, оказалось, что бедняге Хопкинсу выстрелили в затылок.

– Дознаемся, чьих это рук дело! – пообещал я.

– Уж это беспременно…

– И расплатимся со злодеем сполна.