— По-моему — все, только не поступать в лакеи!

— И по-моему также. Но если принципы этих людей допускают такое… Если положение лакея не унижает их собственного достоинства?..

— Это потому, что они выродки своих славных предков, — проговорил Гюйон. — Великий Аристомен… Но вот мы и у цели, я полагаю!

Стоянка археологов, до сих пор скрываемая изгибом долины, в этот момент вдруг открылась взорам путников. Перед центральным шалашом прогуливался, как бы кого-то поджидая, молодой человек приятной наружности с дамой в дорожном костюме.

— А вот и наши хозяева! — вскричал доктор, завидев эту парочку и обмениваясь с ней приветственным жестом.

Несколько туземцев подбежали принять лошадей, и в ту минуту, как посетители слезали с коней, брат и сестра подошли к ним.

— Мой родственник и друг, лейтенант Гюйон, вдвойне счастливый, так как ему представляется случай познакомиться с вами и снова попасть в образованное общество, — проговорил доктор, принявший на себя роль церемониймейстера. — Мадемуазель Кардик, Мориц Кардик!..

— Мадемуазель Кардик!

Лейтенанту понадобилось все его самообладание, чтобы удержаться от восклицания и не высказать громко своего удивления, которое, однако, ясно выразилось в его глазах.

В молодой девушке не было решительно ничего похожего на ту особу, какую рисовал себе Луи Гюйон. Мадемуазель Кардик не была ни суетливой пансионеркой, ни синим чулком. Среднего роста, очень стройная, с матовым, слегка бледным цветом лица, с задумчивыми, спокойными глазами, она на поверхностного наблюдателя могла производить впечатление слабости и беспомощности. Но доктор Арди, хорошо ее знавший, уверял, что «ничего не может быть крепче этого худенького кулачка, этой слабой руки и маленькой ножки». Она владела киркой не хуже самого здоровенного работника, совершала, не жалуясь, самые трудные переходы, а при случае умела хладнокровно пустить в дело ружье Лебеля или револьвер. Ее белокурые волосы ложились волнистыми прядями, образуя классическую прическу в форме каски, которая придавала ей вид Минервы.