— Не помешаю ли я вам, если зайду? — раздался в это время за палаткой хорошо им знакомый и несимпатичный голос капитана Кильда.

— К чему эти слова вежливости, капитан, — ответила донна Розарио, — о которой вы нисколько и не заботитесь. Не раба ли я ваша и не обязана ли вследствие этого повиноваться вам? Вы хозяин, войдите, если вам угодно.

Капитан вошел.

— Мой Бог, сеньорита! — сказал он, слегка кланяясь, — мое присутствие, вероятно, очень вам неприятно, так как вы принимаете меня всегда так худо, между тем как я, как мне кажется, употребляю все свои усилия, чтобы угодить вам… вы пользуетесь свободой в моем лагере, и никто до сих пор, как я знаю, не осмеливался здесь быть невежливым к вам.

— Сеньор, внутренние муки и терзания гораздо ужаснее физических. Я не свободна и не могу быть свободной до тех пор, пока я не буду иметь возможности оставить ваш лагерь и избавиться навсегда от тех презренных бандитов, которыми вы начальствуете.

— Бедное дитя! — ответил он с ироническим добродушием, — куда бы вы пошли, если бы я возвратил вам ту свободу, о которой вы так мечтаете? Вы бы не сделали даже нескольких шагов, как бы уже попались в руки индейцев или диких зверей. Мне было бы непростительно позволить вам исполнить подобную шалость.

— О! Я уже давно знаю вашу гуманность и человеколюбие, сеньор, но, извините меня, мы говорим теперь о таких предметах, которые, конечно, не особенно занимают вас, будьте же столь добры, сообщите мне, что побудило вас пожаловать сюда. Вам так дорого ваше время, и вы не согласитесь терять его понапрасну в болтовне с какой-то молодой девушкой.

Эти слова были произнесены с таким насмешливым презрением, что капитан едва удержался от гнева.

— Я жду, — начала опять через минуту донна Розарио, видя, что капитан продолжает хранить молчание. — Или вам нечего мне сказать?