- Боже, какая идиллия! - сказала Марта.

- У каждого века собственная идиллия, - мрачно парировал Берт. - Мы живем между войнами.

Мэнни почувствовал себя неловко, а когда он оглянулся на Марту, ему стало совсем не по себе: Марта смеялась. С самой Флоренции они вместе смеялись над чем угодно, говорили о чем угодно, но слышать, как она смеется сейчас, ему было неприятно.

Он встал.

- Я пойду вздремну, а вы, когда соберетесь идти, меня разбудите.

Он отошел шагов на тридцать, положил под голову свитер и растянулся на гладких, согретых за день камнях. Он слышал, как они чему-то смеялись, маленький интимный островок смеха среди огромной, пронизанной солнцем пустоты.

Прикрыв веки, чтоб солнце не било в глаза, прислушиваясь к отдаленному журчанию смеха, Мэнни понял, что ему больно. Боль была какая-то странная, она была везде и нигде. Стоило почувствовать - вот она подкатила к горлу, - и она ускользала, но не пропадала совсем, а вновь касалась его своими неуловимыми и жестокими щупальцами. Жара слепила веки, и, не в силах открыть глаза, Мэнни вдруг понял, что это не боль, а печаль.

Печаль была глубокая, путаная, в ней смешалось все: и ощущение обездоленности, и тень надвигающегося отъезда, и тоска по настоящему, которое безвозвратно становится прошлым и так же безвозвратно перестает быть простым и ясным, и путаница чувств, такая глубокая, какой он Никогда еще не испытывал. Но, потрясенный этими мыслями, поглощенный ими безраздельно, Мэнни все равно знал, что, если бы вдруг, шестым чувством угадав то, что с ним происходит. Марта перестала смеяться, встала, прошла бы эти тридцать шагов по дамбе и подошла к нему, если бы она села рядом и тронула его за руку, в тот же миг все было бы в порядке.