Что тут поделаешь, браток, когда ты внизу, все тебя колотят. Все, брат, даже полные слабаки. Тебя бросают на канаты, тебя загоняют в угол. Давай, давай, теперь ты являешься с утешениями. Маска, я тебя знаю. Всякий раз, как думаешь об этом, — убраться бы, убраться отсюда. Ты думаешь, что я на стенку лезу, но мне просто больше невмоготу валяться здесь целый день. Ах, как тянутся зимние ночи, помнишь паренька в лавке, он все пел «Ах, как тянутся...». И это так, браток. Они беспросветней, чем надежды бедняка. Подумай, я ночей почти и не видел, это вот сейчас столкнулся с ними... Всегда ложился рано, в девять, в десять. Босс говорил: «Давай в постельку, малыш, завтра надо молотить сильно и без устали». Если разок-другой мне удавалось сбежать, то по чистой случайности. Босс... А теперь все время вот так, глядеть в потолок. Это еще одно, чего я не умею, — смотреть вверх. Все сказали, что так было бы лучше, что я сделал большую глупость, когда встал на счет два, злой как собака. Он прав, останься я лежать до счета восемь, белобрысый не справился бы со мной так просто.

Но так уже вышло. И еще кашель вдобавок. Потом тебе тащат микстуру, делают уколы. Бедная сестренка, сколько ей приходится со мной возиться. Мне одному и пописать не сходить. Сестренка у меня хорошая, поит горячим молоком, рассказывает всякое. Кто бы мог только подумать, малыш. Босс всегда зовет меня «малыш». Апперкотом, малыш. На кухню, малыш. Когда я дрался с негром в Нью-Йорке, босс беспокоился. Я сидел с ним в отеле перед выходом. «Ты продержишь его шесть раундов, малыш», но негр молотил как мельница. Негр, как его звали, этого черного, Флорес или как-то так. Крепкий орешек, брат. Красиво дрался, раз за разом набирал очки. Апперкот, малыш, поддай ему, апперкот.