Очень хочется верить: способностью к постижению мира я обладаю в достаточной мере, чтобы в моем голосе постоянно звучали сочувствие и сострадание. Создается впечатление, что по крайней мере, по крайней мере, в одном авторитетном критическом сообществе меня заподозрили в бесчувственности, сухом, неэмоциональном приятии фактов, в том, что французы назвали бы secheresse du coeur. Глухое молчание, с которым я в течение пятнадцати лет встречаю порицание и похвалу, в полной мере свидетельствует о том, какое уважение я питаю к критике, этому нежнейшему цветку творческой экспрессии в литературной оранжерее. Однако в данном случае упрек носит личный характер, задевает не автора, а человека, и поэтому в томе, представляющем собой личные записи на полях общественной летописи, обойти этот упрек стороной нельзя. Нет, я ничуть не обижен. Ведь обвинение это - если его вообще можно считать обвинением - носит весьма сдержанный характер, критик не столько обвиняет, сколько выражает сожаление. Вот мой ответ. Если верно, что каждый роман содержит в себе элемент автобиографии - а с этим не поспоришь, ибо своим творением творец выражает прежде всего самого себя, - то должны же среди нас быть и такие, кому открытое выражение чувств претит. Я вовсе не хочу превозносить авторскую сдержанность. Часто все зависит исключительно от темперамента сочинителя. Однако сдержанность - это вовсе не всегда признак черствости. Это может быть гордость. Нет ведь ничего более унизительного, чем видеть, как наши бурные эмоции не вызывают ни смеха, ни слез. В самом деле, что может быть более унизительно?! Унизительно потому, что, если мы промахнулись, если бурное выражение наших эмоций не задело читателя, значит, эмоции эти обречены на позорную и жалкую смерть. Нельзя упрекать художника за то, что он избегает риска, которым пренебрегают лишь дураки и на который отваживается один только гений. Когда задача заключается главным образом в том, чтобы излить миру душу, забота о приличиях, даже ценой успеха, - это забота о нашем собственном достоинстве, которое совершенно неотделимо от достоинства нашего творения.